С кризисами я впервые познакомилась задолго до того, как стала психологом. В моей собственной жизни были тяжёлые периоды, потери, решения, после которых приходилось заново собирать жизнь и себя в ней. Поэтому многое из того, о чём сегодня говорят мои клиенты, я знаю не только из учебников. Сначала была жизнь. Потом я пошла изучать, как устроено то, через что человек проходит в самые сложные её периоды.

Сегодня я практический психолог и работаю в том числе с самыми тяжёлыми историями в жизни человека: психотравмирующими событиями, ПТСР, утратой и горем, моральной травмой, тяжёлыми и затяжными кризисными состояниями. При этом кризис не обязательно выглядит как катастрофа. Иногда внешне всё благополучно, а человек понимает: так, как он жил раньше, он больше не может.

Более четырёх лет я работала психологом в военном госпитале: с ранеными, участниками боевых действий, людьми после тяжёлых травм и ампутаций, их близкими. Работала с беженцами, людьми, переживающими утрату и последствия травматических событий. Это была практика, в которой очень быстро понимаешь цену лишних слов и необходимость уметь работать с тем, что действительно происходит с человеком.

Отсюда и появилась метафора «психолог-хирург». Я быстро вижу суть, работаю чётко, прямо, без лишних реверансов и воды. Но «хирург» для меня — не про жёсткость и не про желание сделать человеку больно. Это про точность.

Я работаю в полимодальном краткосрочном подходе и не подгоняю человека под метод. Я подбираю метод, технику или элементы разных методик под конкретного человека и конкретный запрос. Иногда человеку действительно нужна длительная работа. Иногда серьёзный внутренний разворот происходит за одну встречу.

Для меня главный критерий работы — не количество проведённых сессий и не красота метода. А то, что изменилось в жизни человека после.